Неточные совпадения
— Соня! Дочь! Прости! — крикнул он и хотел было протянуть
к ней
руку, но, потеряв опору, сорвался и грохнулся с дивана, прямо
лицом наземь; бросились
поднимать его, положили, но он уже отходил. Соня слабо вскрикнула, подбежала, обняла его и так и замерла в этом объятии. Он умер у нее в
руках.
— Обломовщина! — прошептал он, потом взял ее
руку, хотел поцеловать, но не мог, только прижал крепко
к губам, и горячие слезы закапали ей на пальцы. Не
поднимая головы, не показывая ей
лица, он обернулся и пошел.
«Нет, надо опомниться!» сказал он себе. Он
поднял ружье и шляпу, подозвал
к ногам Ласку и вышел из болота. Выйдя на сухое, он сел на кочку, разулся, вылил воду из сапога, потом подошел
к болоту, напился со ржавым вкусом воды, намочил разгоревшиеся стволы и обмыл себе
лицо и
руки. Освежившись, он двинулся опять
к тому месту, куда пересел бекас, с твердым намерением не горячиться.
Учитель встречал детей молчаливой, неясной улыбкой; во всякое время дня он казался человеком только что проснувшимся. Он тотчас ложился вверх
лицом на койку, койка уныло скрипела. Запустив пальцы
рук в рыжие, нечесанные космы жестких и прямых волос,
подняв к потолку расколотую, медную бородку, не глядя на учеников, он спрашивал и рассказывал тихим голосом, внятными словами, но Дронов находил, что учитель говорит «из-под печки».
— Простите, не встану, — сказал он,
подняв руку, протягивая ее. Самгин, осторожно пожав длинные сухие пальцы, увидал лысоватый череп, как бы приклеенный
к спинке кресла, серое, костлявое
лицо, поднятое
к потолку, украшенное такой же бородкой, как у него, Самгина, и под высоким лбом — очень яркие глаза.
Горбоносый казацкий офицер, поставив коня своего боком
к фронту и наклонясь, слушал большого, толстого полицейского пристава; пристав
поднимал к нему
руки в белых перчатках, потом, обернувшись
к толпе
лицом, закричал и гневно и умоляюще...
— Вот — смотрите, — говорил он,
подняв руки свои
к лицу Самгина, показывая ему семь пальцев: — Семь нот, ведь только семь, да? Но — что же сделали из них Бетховен, Моцарт, Бах? И это — везде, во всем: нам дано очень мало, но мы создали бесконечно много прекрасного.
Люди слушали Маракуева подаваясь, подтягиваясь
к нему; белобрысый юноша сидел открыв рот, и в светлых глазах его изумление сменялось страхом. Павел Одинцов смешно сползал со стула, наклоняя тело, но
подняв голову, и каким-то пьяным или сонным взглядом прикованно следил за игрою
лица оратора. Фомин, зажав
руки в коленях, смотрел под ноги себе, в лужу растаявшего снега.
— О, дорогой мой, я так рада, — заговорила она по-французски и, видимо опасаясь, что он обнимет, поцелует ее, — решительно, как бы отталкивая,
подняла руку свою
к его
лицу. Сын поцеловал
руку, холодную, отшлифованную, точно лайка, пропитанную духами, взглянул в
лицо матери и одобрительно подумал...
Царь, маленький, меньше губернатора, голубовато-серый, мягко подскакивал на краешке сидения экипажа, одной
рукой упирался в колено, а другую механически
поднимал к фуражке, равномерно кивал головой направо, налево и улыбался, глядя в бесчисленные кругло открытые, зубастые рты, в красные от натуги
лица. Он был очень молодой, чистенький, с красивым, мягким
лицом, а улыбался — виновато.
Выговорив самое главное, девушка повернула голову, робко посмотрев на старика. Лонгрен сидел понурясь, сцепив пальцы
рук между колен, на которые оперся локтями. Чувствуя взгляд, он
поднял голову и вздохнул. Поборов тяжелое настроение, девушка подбежала
к нему, устроилась сидеть рядом и, продев свою легкую
руку под кожаный рукав его куртки, смеясь и заглядывая отцу снизу в
лицо, продолжала с деланым оживлением...
Он наклонился
к ней и, по-видимому, хотел привести свое намерение в исполнение. Она замахала
руками в непритворном страхе, встала с кушетки,
подняла штору, оправилась и села прямо, но
лицо у ней горело лучами торжества. Она была озарена каким-то блеском — и, опустив томно голову на плечо, шептала сладостно...
Она упала без чувств ему на
руки. Он
поднял ее, внес в комнату, положил в кресла и стал над ней в тупом ожидании. На столике стоял стакан с водой; воротившийся Рогожин схватил его и брызнул ей в
лицо воды; она открыла глаза и с минуту ничего не понимала; но вдруг осмотрелась, вздрогнула, вскрикнула и бросилась
к князю.
В первые минуты на забрызганном грязью
лице его виден один испуг и какое-то притворное преждевременное выражение страдания, свойственное человеку в таком положении; но в то время, как ему приносят носилки, и он сам на здоровый бок ложится на них, вы замечаете, что выражение это сменяется выражением какой-то восторженности и высокой, невысказанной мысли: глаза горят, зубы сжимаются, голова с усилием поднимается выше, и в то время, как его
поднимают, он останавливает носилки и с трудом, дрожащим голосом говорит товарищам: «простите, братцы!», еще хочет сказать что-то, и видно, что хочет сказать что-то трогательное, но повторяет только еще раз: «простите, братцы!» В это время товарищ-матрос подходит
к нему, надевает фуражку на голову, которую подставляет ему раненый, и спокойно, равнодушно, размахивая
руками, возвращается
к своему орудию.
В этот день после нудного батальонного учения юнкера отдыхали и мылись перед обедом. По какой-то странной блажи второкурсник третьей роты Павленко подошел
к фараону этой же роты Голубеву и сделал вид, что собирается щелкнуть его по носу. Голубев
поднял руку, чтобы предотвратить щелчок. Но Павленко закричал: «Это что такое, фараон? Смирно!
Руки по швам!» Он еще раз приблизил сложенные два пальца
к лицу Голубева. Но тут произошло нечто вовсе неожиданное. Скромный, всегда тихий и вежливый Голубев воскликнул...
Куля
поднял со лба больного волосы, упавшие на его
лицо, и приложил свою
руку к его голове. Голова была тепла.
Мать, закрыв окно, медленно опустилась на стул. Но сознание опасности, грозившей сыну, быстро
подняло ее на ноги, она живо оделась, зачем-то плотно окутала голову шалью и побежала
к Феде Мазину, — он был болен и не работал. Когда она пришла
к нему, он сидел под окном, читая книгу, и качал левой
рукой правую, оттопырив большой палец. Узнав новость, он быстро вскочил, его
лицо побледнело.
— Перестаньте, Саша! — спокойно сказал Николай. Мать тоже подошла
к ней и, наклонясь, осторожно погладила ее голову. Саша схватила ее
руку и,
подняв кверху покрасневшее
лицо, смущенно взглянула в
лицо матери. Та улыбнулась и, не найдя, что сказать Саше, печально вздохнула. А Софья села рядом с Сашей на стул, обняла за плечи и, с любопытной улыбкой заглядывая ей в глаза, сказала...
Он поставил чемодан около нее на лавку, быстро вынул папиросу, закурил ее и, приподняв шапку, молча ушел
к другой двери. Мать погладила
рукой холодную кожу чемодана, облокотилась на него и, довольная, начала рассматривать публику. Через минуту она встала и пошла на другую скамью, ближе
к выходу на перрон. Чемодан она легко держала в
руке, он был невелик, и шла,
подняв голову, рассматривая
лица, мелькавшие перед нею.
Михаило отирал с
лица и бороды грязь, кровь и молчал, оглядываясь. Взгляд его скользнул по
лицу матери, — она, вздрогнув, потянулась
к нему, невольно взмахнула
рукою, — он отвернулся. Но через несколько минут его глаза снова остановились на
лице ее. Ей показалось — он выпрямился,
поднял голову, окровавленные щеки задрожали…
Слегка привстав, я оглянулся кругом — и встретился взглядом с любяще-тревожными, перебегающими от
лица к лицу глазами. Вот один
поднял руку и, еле заметно шевеля пальцами, сигнализирует другому. И вот ответный сигнал пальцем. И еще… Я понял: они, Хранители. Я понял: они чем-то встревожены, паутина натянута, дрожит. И во мне — как в настроенном на ту же длину волн приемнике радио — ответная дрожь.
R, оскалив белые, негрские зубы, брызнул мне в
лицо какое-то слово, нырнул вниз, пропал. А я
поднял на
руки I, крепко прижал ее
к себе и понес.
Она осмотрелась и вдруг,
к величайшему моему удивлению, отставила чашку, ущипнула обеими
руками, по-видимому хладнокровно и тихо, кисейное полотнище юбки и одним взмахом разорвала его сверху донизу. Сделав это, она молча
подняла на меня свой упорный, сверкающий взгляд.
Лицо ее было бледно.
— Я не сержусь, — проговорила она робко,
подняв на меня такой светлый, такой любящий взгляд; потом вдруг схватила мою
руку, прижала
к моей груди
лицо и отчего-то заплакала.
Однажды я видел, как он, стоя в углу конюшни,
подняв к лицу руку, рассматривает надетое на пальце гладкое серебряное кольцо; его красивые губы шевелились, маленькие рыжие усы вздрагивали,
лицо было грустное, обиженное.
Она молча взяла его за
руку и потянула
к себе, Иосаф
поднял было
лицо.
Фока вышел на двор с фонарём в
руках и, согнувшись,
подняв фонарь
к лицу, точно показывая себя земле, закружился, заплутал по двору.
Привыкши
к этому в ней, мы и на сей раз весу словам её не придали, а она встала, пошла
к двери, да вдруг,
подняв руки к горлу, и упала, прямо на порог
лицом.
Подняли её, разбилась, кровь носом идёт, положили на скамью, отдышалась немножко — хрипит...
— Теплее стало… гораздо теплее! — торопливо ответил половой и убежал, а Илья, налив стакан чаю, не пил, не двигался, чутко ожидая. Ему стало жарко — он начал расстёгивать ворот пальто и, коснувшись
руками подбородка, вздрогнул — показалось, что это не его
руки, а чьи-то чужие, холодные.
Подняв их
к лицу, тщательно осмотрел пальцы —
руки были чистые, но Лунёв подумал, что всё-таки надо вымыть их мылом…
Он шёл, крепко упираясь ногами в глубокий песок, высоко
подняв голову;
лицо у него было весёлое, и ещё издали он улыбался Илье, протянув
к нему
руку, что-то показывая.
Он оттолкнулся от дерева, — фуражка с головы его упала. Наклоняясь, чтоб
поднять её, он не мог отвести глаз с памятника меняле и приёмщику краденого. Ему было душно, нехорошо,
лицо налилось кровью, глаза болели от напряжения. С большим усилием он оторвал их от камня, подошёл
к самой ограде, схватился
руками за прутья и, вздрогнув от ненависти, плюнул на могилу… Уходя прочь от неё, он так крепко ударял в землю ногами, точно хотел сделать больно ей!..
Хаджи-Мурат, оправив на себе пистолет за спиною, подошел
к разложенным женщиной подушкам и, запахивая черкеску, сел на них. Старик сел против него на свои голые пятки и, закрыв глаза,
поднял руки ладонями кверху. Хаджи-Мурат сделал то же. Потом они оба, прочтя молитву, огладили себе
руками лица, соединив их в конце бороды.
Иван Ильич стоял среди закоптелой своей кухонки, скрестив на груди
руки, с презрительным
лицом. Чадила коптилка. Люди во френчах и матросских бушлатах перетряхивали тюфяки,
поднимали половицы, складывали в портфель бумаги и письма. Прислонившись
к плите, бледный Афанасий Ханов смотрел, не принимая участия в обыске.
Бросив картуз на палубу, подрядчик
поднял лицо к небу и стал истово креститься. И все мужики,
подняв головы
к тучам, тоже начали широко размахивать
руками, осеняя груди знамением креста. Иные молились вслух; глухой, подавленный ропот примешался
к шуму волн...
Дело было перед последним моим экзаменом Я сел на порожке и читаю; вдруг, вижу я, за куртиной дядя стоит в своем белом парусинном халате на коленях и жарко молится:
поднимет к небу
руки, плачет, упаде! в траву
лицом и опять молится, молится без конца Я очень любил дядю и очень ему верил и верю.
Они вышли на поляну. Вдруг, в десяти шагах от них, выбежала из лесу женщина с искаженным, видимо, безумием
лицом, вся в лохмотьях, худая, как скелет, бледная, как смерть.
Подняв к небу свои костлявые
руки, она крикнула диким голосом...
Она оделась, но прежде забежала
к Зине, чтоб сообщить ей, в главных чертах, свое решение и некоторые инструкции. Но Зина не могла ее слушать. Она лежала в постели,
лицом в подушках; она обливалась слезами и рвала свои длинные, чудные волосы своими белыми
руками, обнаженными до локтей. Изредка вздрагивала она, как будто холод в одно мгновение проходил по всем ее членам. Марья Александровна начала было говорить, но Зина не
подняла даже и головы.
Вадим, сказал я, почувствовал сострадание
к нищим, и становился, чтобы дать им что-нибудь; вынув несколько грошей, он каждому бросал по одному; они благодарили нараспев, давно затверженными словами и даже не
подняв глаз, чтобы рассмотреть подателя милостыни… это равнодушие напомнило Вадиму, где он и с кем; он хотел идти далее; но костистая
рука вдруг остановила его за плечо; — «постой, постой, кормилец!» пропищал хриплый женский голос сзади его, и
рука нищенки всё крепче сжимала свою добычу; он обернулся — и отвратительное зрелище представилось его глазам: старушка, низенькая, сухая, с большим брюхом, так сказать, повисла на нем: ее засученные рукава обнажали две
руки, похожие на грабли, и полусиний сарафан, составленный из тысячи гадких лохмотьев, висел криво и косо на этом подвижном скелете; выражение ее
лица поражало ум какой-то неизъяснимой низостью, какой-то гнилостью, свойственной мертвецам, долго стоявшим на воздухе; вздернутый нос, огромный рот, из которого вырывался голос резкий и странный, еще ничего не значили в сравнении с глазами нищенки! вообразите два серые кружка, прыгающие в узких щелях, обведенных красными каймами; ни ресниц, ни бровей!.. и при всем этом взгляд, тяготеющий на поверхности души; производящий во всех чувствах болезненное сжимание!..
Это была бабушка, ослепшая от слез после побега моего отца из аула. Бабушка протянула ко мне слабые старческие
руки и стала водить пальцами по моему
лицу, ощупывая каждую черту. Ее
лицо, вначале бесстрастно-внимательное, какими бывают
лица слепых, вдруг озарилось светом, счастливой улыбкой. Из незрячих глаз полились слезы. Она обхватила
руками мою голову и, прижав ее
к своей иссохшей груди, восклицала,
подняв угасший взгляд
к небу...
Челкаш крякнул, схватился
руками за голову, качнулся вперед, повернулся
к Гавриле и упал
лицом в песок. Гаврила замер, глядя на него. Вот он шевельнул ногой, попробовал
поднять голову и вытянулся, вздрогнув, как струна. Тогда Гаврила бросился бежать вдаль, где над туманной степью висела мохнатая черная туча и было темно. Волны шуршали, взбегая на песок, сливаясь с него и снова взбегая. Пена шипела, и брызги воды летали по воздуху.
И она вдруг схватила обе его
руки, жарко их поцеловала — и,
подняв к небу
лицо, на котором луна осветила полные слез глаза, воскликнула: «Прости! прости меня!» и бросилась бегом
к своему дому.
— Лорды и джентльмены! (хотя джентльмен, кроме самого оратора, всего только один, в
лице Володи Кареева). И вы, миледи! Сия юная дочь народа выказала пример исключительного самопожертвования и великодушия, и за это я позволяю себе
поднять сей сосуд с китайским нектаром, — он
поднял стакан с чаем, — и осушить его за ее здоровье и облобызать ее благородную
руку. Миледи, — обратился он
к Саше, ни слова не понявшей из его речи, — разрешите облобызать вашу
руку в знак моего глубокого уважения
к вам.
Но тут с тяжким грохотом бухнула последняя труба, и среди мгновенно взвившегося облака желтой пыли Харлов, испустив пронзительный крик и высоко
подняв окровавленные
руки, повернулся
к нам
лицом. Слёткин опять в него прицелился.
Графиня
подняла хлыст, но, увидев бледное, несчастное, искаженное
лицо, опустила медленно
руку и медленно поехала
к дому.
Больной, припав усталой головой
к глянцевитому ковшу и макая редкие отвисшие усы в темной воде, слабо и жадно пил. Спутанная борода его была нечиста, впалые, тусклые глаза с трудом поднялись на
лицо парня. Отстав от воды, он хотел
поднять руку, чтобы отереть мокрые губы, но не мог и отерся о рукав армяка. Молча и тяжело дыша носом, он смотрел прямо в глаза парню, сбираясь с силами.
Подьячий, вместо ответа, совсем лег на землю
к ногам Плодомасова и, лежа ниц
лицом,
поднял к нему в
руке сложенный лист бумаги.
Они оба начали злиться и взвизгивать — но тут неслышно явилась Паша, сунула в дверь
руку с зажженной лампой, — Четыхер принял лампу,
поднял ее над головой и осветил поочередно Бурмистрова на постели, с прижатыми
к груди
руками и встрепанной головой, изломанное тело Симы на полу, а около печи Артюшку. Он стоял, положив ладони на дуло ружья, и
лицо его улыбалось кривой бессменной улыбкой.
Облако застлало ей глаза. Она рванулась
к нему,
подняла обе
руки и, с подергиванием в углах рта, кинула ему прямо в
лицо...
Любочка
подняла косу, но опять засмеялась и, обессилев от смеха, тотчас же опустила ее. Ей было стыдно и приятно, что с нею говорят, как с большой. Ната, не улыбаясь и не робея, с серьезным, холодным
лицом, взяла косу, взмахнула и запутала ее в траве; Вата, тоже не улыбаясь, серьезная и холодная, как сестра, молча взяла косу и вонзила ее в землю. Проделав это, обе сестры взялись под
руки и молча пошли
к малине.
Иуда быстро повернулся
к стене и захохотал в ее белое плоское
лицо,
поднимая длинные
руки...